Осколки рвут борта

Но удивляться и размышлять некогда из

Уже одно участие в легендарном Ледовом походе зимой 1918 года могло бы обессмертить имя «Веры». Но переход из Гельсингфорса в Кронштадт явился лишь прелюдией к событиям, еще более грозным.

«Веру» переименовали в «Федерацию», и старые моряки хорошо помнят, что связано с этим именем, «федерация» — первое судно советского торгового флота, разорвавшее кольцо экономической блокады и пришедшее с нашими грузами в Данию и Швецию. В Стокгольме «Федерацию» незаконно интернировали и передали буржуазной Латвии.

Так «Федерация» стала «Даугавой», и только в июне 1940 года на ее флагштоке снова взвился советский флаг.

И вот теперь огненный рейс.

— Воздух! — вой бомб нарастает слева, справа, по корме, прямо по курсу судна.

— Стоп!

— Полный вперед!

— Полный назад!.. Право руля!.. Лево руля!..

Осколки рвут борта и надстройки, но судно каким-то чудом маневрирует между водяных столбов. А когда этот ад, казалось, закончился и в туманной дымке показался финский берег, небо снова наполнилось грохотом авиационных моторов. Захлебывается пулемет, с визгом рикошетят от люков осколки, падают раненые, но «Даугаву» спасает дымовая завеса, поставленная сторожевиком. Судно идет в клочьях бурого дыма, закрывшего все небо. На этот раз пронесло. Нет! Серия бомб ложится у самого борта «Даугавы». В щепки разлетаются шлюпки. Мачты с грохотом рушатся на палубы. Левое крыло мостика исчезает. Только кровь — веером по искореженным надстройкам и палубе.

Брашкис с удивлением осматривает себя: вроде бы цел... Непостижимо!.. Но удивляться и размышлять некогда — из перебитого паропровода клубами валил горячий пар. На палубах среди пассажиров началась паника.

— Спокойно! — Брашкис кричал в мегафон, не узнавая своего голоса.— Всем оставаться на местах! Судно продолжает рейс! Команде — устранить повреждения!

Обжигая руки, почти ничего не видя, уже сражались с огнем кочегар Р. Пинкис, старший машинист Я. Бер-зинь, второй механик А. Пуринь, старший механик Я. Пуце.

 

...Шел к концу третий день перехода, когда сигнальщик охрипшим и уже каким-то равнодушным голосом доложил: